Геннадий Гор, 1999-1

Школа

Когда я только задумывал поучаствовать в создании сборника об учителях тридцатки, меня одолевал немалый соблазн удариться в воспоминания (в стиле: «а помню, мы с Сашей в восьмом классе...») или же написать об ушедшем от нас Михаиле Львовиче Шифмане. И то и другое, быть может, стоило бы прочтения, однако вряд ли давало бы ответы хоть на один из поставленных вопросов. Таким образом, в качестве формата я решил оставить ответы на вопросы (позволю себе, однако, отойти от математической строгости в формулировке этих ответов). Заранее оговорюсь, что я не стремился к предельной глубине высказанных мыслей. Быть может, они тривиальны, однако лучше быть тривиальным, чем промолчать: за меня ведь никто другой не выскажет мою точку зрения.

Чем учителя нашей школы отличаются от учителей других школ?

Существует мнение, что те, кто не умеют делать ничего сами, учат других. Когда я был нерадивым студентом первого-второго курса, мой отец после очередной пересдачи пилил меня, предостерегая, что, если я ничему не научусь, то всё, что мне останется – это работать «училкой». Я ни в коем случае не осуждаю отца: его представление о работнике средней школы и было весьма средним. Сам он заканчивал другую школу, а когда его сын, я, учился в тридцатке, отец не ходил на родительские собрания и не общался с моими учителями.

Забегая вперёд, скажу, что «пророчество» моего отца сбылось (надеюсь, что лишь в одной из частей) – четыре года я проработал в школе, два из них – в школе №30.

Хочется сказать, что учителей «других школ» я знаю очень мало. До того, как придти учиться в шестой класс в тридцатку, я учился в своей «дворовой» (немножко английской) школе №12. В следующий раз я столкнулся с учителями «других школ» уже много позже, работая в другой школе сам – в 2002-2004 гг я преподавал физику в еврейской школе №224. На основании такого скромного опыта общения наивно будет пытаться проводить сравнение. Поэтому я скажу лишь, что в большинстве своём учителя 30ки были таковы, что я понимал, что мне с ними повезло. Они сформировали у меня некий образ «хорошего» учителя. Что именно я вкладываю в это понятие, я расшифрую в ответе на следующий вопрос.

Каким должен быть хороший учитель?

Учитель должен быть профессионалом. Профессионалом не только как педагог, но и как специалист, профессионалом во владении своим предметом. Сильному и амбициозному ученику нередко хочется испытать учителя, прощупать глубину его знаний, в надежде дотянуться до «дна» (как Коля Красоткин из романа «Братья Карамазовы», «сбивший» своего учителя вопросом о том, кто основал Трою). Очевидно, что знания не могут быть бесконечны, однако я считаю, что если учитель берёт на себя смелость идти работать в такую школу как 30ка, он с необходимостью должен иметь значительный запас как по глубине, так и по широте знаний.

Как это ни банально, учитель должен любить детей. Мне попадались работники средней школы, отношение которых к детям напоминало отношение хармсовского героя, мечтавшего напустить столбняк на соседских мальчишек, противно кричащих за его окном. Вы спросите, зачем пришли эти люди в школу и как они туда попали? Пришли они туда, увы, потому что больше никуда их не взяли работать, а взяли их оттого, что некого было взять. И это очень пугающая реальность сегодняшнего дня – брать некого. Впрочем, я писал о «хорошем учителе».

Учитель необходимо должен получать положительные эмоции от процесса преподавания. Если представитель практически любой профессии может работать без удовольствия, движимый, скажем, финансовой заинтересованностью, или стремлением к результату, или инерцией (как, увы, многие из нас), то учитель – человек, работающий с детьми, необходимо должен жить самим процессом, любить этот процесс, ценить его. Увы, многие из нас, наверное, встречали учителей с печатью усталости от жизни на лице, неспособных (часто просто уже в силу возраста) радоваться уроку, предмету, детям... Такой учитель может давать нетривиальный и интересный материал, строго спрашивать и профессионально организовывать урок, но такой учитель никогда не сможет зажечь любовь к своему предмету в детских сердцах. И это уже следующее необходимое качество, которым должен обладать тот самый «хороший» учитель: он должен уметь вызвать интерес, любопытство, чувства к своему предмету. Он должен уметь не оставить ребёнка равнодушным.

Необходимым инструментом в руках (точнее устах) хорошего учителя должно быть ораторское искусство. Я говорю сейчас не столько об умении читать лекцию и спрашивать у ученика урок, сколько о способности убедить словом. Убедить ученика, что именно этот предмет является для него необходимым, что чрезвычайно важно, например, выполнять домашнее задание и так далее. Часто складываются ситуации, когда между учителем и учеником возникают разногласия. Быть может, по вопросу, касающемуся не предмета (такие разногласия обычно легко разрешаются при озвученном выше условии профессионализма учителя), а, иногда и по критерию выставления оценки. Вопрос справедливости, честности и порядочности учителя бесконечно важен ребёнку. И в такой ситуации, учитель должен быть способен разъяснить ученику свою позицию и убедить его в своей правоте. Правота учителя редко может быть безапелляционной. Позиция лидера, которую должен занимать учитель, должна быть заслуженной. И это – следующее необходимое качество: учитель должен быть лидером, к нему должны стремиться, ему должны хотеть подражать. Стремление детей возводить любимого учителя на пьедестал, и подражать ему во всём, в свою очередь, накладывает на учителя дополнительные требования.

Не удержусь от забавного примера: мы неоднократно видели, как курит наш учитель математики – Ильин, он никогда не скрывался от нас за этим занятием. Признаюсь, делал он это потрясающе красиво. Интересно, что к выпуску добрая половина из нас уже курила. Чтобы не быть предвзятым к Владимиру Леонидовичу, добавлю, что слышал абсолютно аналогичные впечатления от выпускника 30ки 60-х годов, только в отношении М. Л. Шифмана, который по его словам, так вкусно курил «Беломор» – что ребята не могли остаться равнодушными к этому процессу.

Учитель должен быть справедлив, но одновременно он не должен создавать у ребёнка иллюзии мировой справедливости. Мне кажется жестоким растить детей в парниковых условиях (сейчас я, конечно, говорю об учениках старших классов), жестоко создавать для них условия, когда всё лучше, чем на самом деле в остальном мире. Ученик должен понимать, что как в своём настоящем, так и во всём своём будущем он будет зависеть от субъективного (и не всегда справедливого) мнения, того, кто стоит над ним.

Кто ваши любимые учителя и почему?

Когда я учился в школе, у меня не было «любимого» учителя. Любимым предметом, пожалуй, была математика (В. Л. Ильин); специальностью своей я, однако, выбрал физику (М. Л. Шифман). Помню, когда класс делили пополам – на семинары: половина класса – математика, вторая половина – физика, я с одинаковой радостью шёл туда, куда полагалось. Не хочу рисовать идеализированные картины самого себя – ученика, непременно идущего на урок с радостью. Это, несомненно, было бы преувеличением. Шифман, например, любил работать по субботам. На первый урок в субботу идти с радостью я просто физически не мог.

Не могу не упомянуть здесь одно такое утро, когда я опоздал на этот первый урок в субботу. Шифман опоздавших либо не пускал вовсе, либо пускал, но при этом провожал опоздавшего таким взглядом (и так качал при этом головой), что казалось, что лучше бы тебя вовсе не пускали. И как-то я был таким опоздавшим: приотворил дверь и говорю, улыбаясь «Доброе утро, Михаил Львович». А он, тоже отчего-то не в силах сдерживать улыбку, обратился к классу (или скорее «в сторону») – «Ну разве можно его такого не пустить?» А еще мне никогда не удавалось с радостью ходить на уроки в мае, когда за окном солнце, которое плавит тебя даже через задёрнутые занавески, и вроде уже вся программа позади, а всё равно мы что-то высиживаем.

Вернусь, всё же к вопросу о любимых учителях. Сейчас, оглядываясь назад, хочется сказать, что я любил их всех. Здесь надо сделать примечание о степени объективности моих впечатлений во времени. Спроси меня в школе, люблю ли я всех своих учителей, вряд ли мой ответ был бы положительным. Сейчас, через одиннадцать лет после выпуска, любя (в настоящем времени) свои воспоминания о школе, я твёрдо уверен, что любил их и тогда. Что, быть может, совсем неправда. Неправда тогда, но правда – во времени настоящем.

Думаю, достаточно бесполезно пытаться описать словами, за что можно любить Ильина или Шифмана. Описать, положим, удастся, но занятие это крайне бесполезное, ибо по результатам этого описания невозможно будет сделать практического вывода: нельзя быть вторым Ильиным и нельзя быть вторым Шифманом. Поэтому хочется сказать не о них, а об остальных, которых я тоже люблю в моём не то прошлом, не то настоящем.

Поскольку я учился не только в старшей 30ке, но и в средней (для меня это были шестой и седьмой класс), то хочется сказать несколько слов об учителях, которые работали в ней.

Галина Дмитриевна Семёнова, учитель математики (для меня – в шестом и седьмом классах). Мнения в отношении Галины Дмитриевны как учеников, так и родителей, сильно расходились. С одной стороны, не поспоришь, она была бесконечно строгой и местами чересчур жёсткой. За это её можно было не любить. Но, на мой взгляд (и тогдашний, и нынешний), она была справедлива. Её жёсткость была оправдана и работала на наше благо. Её подход был деспотичен и безапелляционен, что часто просто необходимо для обуздания детей десяти-тринадцати лет, мнящих себя гениями. Самоидентификация ребёнком себя как «одарённого» – одна из страшнейших помех в процессе взаимодействия такого ученика и учителя. Строгость и неограниченная власть учителя – одно из немногих средств, которое может сработать в такой ситуации.

Дмитрий Андреевич Бауман, учитель физики. Этот предмет начался в седьмом классе; наш класс вёл Д. А. Бауман, молодой выпускник физфака СПбГУ, а прежде выпускник 30ки (Шифман стал нашим учителем на год позже, когда из «бета» класса я поступил в «1»). Я обожал его уроки. Сейчас думаю, окажись на его месте кто-то другой, пожилой и опытный, но чей энтузиазм за годы работы в школе уже затух – быть может, я был бы сейчас математиком. На уроках Баумана было интересно, любопытно, а главное – просто (для сравнения скажу, что математика не казалась мне простой ни у Галины Дмитриевны, ни позже – у Ильина). Что показательно и нетипично для нашего класса – на уроках Баумана мы не хулиганили. А ведь что может быть заманчивее для семиклассника, чем сорвать урок молодого учителя?

Михаил Юрьевич Никитин, учитель географии. Физическая география в его исполнении завораживала. Это был один из немногих школьных предметов, который производил впечатление науки о природе. Михаил Юрьевич умел зажечь в нас интерес к своему предмету. Хотя сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что будь он с нами строже, школьный курс географии я бы, возможно, помнил и по сей день.

Мария Александровна Долотова, учитель химии. В восьмом классе (уже «математическом», восьмом-первом) настала пора химии. Уроки химии всегда вызывали смешанные эмоции. Не могу сказать, что мне нравилась сама наука химия. Однозначно было желание учиться, но непонятно тогда, чем оно мотивировалось. Было сложно. Было неожиданно тяжело. И, кажется, отнюдь не мне одному. А мотивация была очень простая – быть лучше других. Всю дорогу от восьмого и до конца одиннадцатого класса Мария Александровна держала очень высокую планку, на химию уходило много сил и времени. Чтобы получать хорошие оценки, необходимо было трудиться. Сейчас я понимаю, почему это было так. Часов химии (в отличие от физики и математики) было очень мало. Недостаточное число часов Мария Александровна отчасти компенсировала дополнительными нулевыми уроками – переписывания или консультация. Хорошо запомнилось, как она нас спрашивала: если уж довелось тебе отвечать на уроке устно, то либо ты расскажешь, всё что можно только знать по теме, либо останешься с двойкой. Кто-то считает, что её подход был излишне строгим. Я могу сказать, что никогда после её уроков я уже не изучал химию, но отчего-то каждый раз, когда у меня возникал вопрос по этому предмету, я находил на него ответ в багаже знаний, полученных на уроках Марии Александровны.

Ирина Юрьевна Баженова, учитель литературы. Здесь всё просто. До уроков Ирины Юрьевны я не любил читать. Нелюбовь школьников к литературе – не редкость. Во многом, конечно, это вина нашей чудесной школьной программы, выстроенной в хронологическом порядке. Мне кажется, что после обсуждения на уроках литературы Слова о полку Игореве, или Илиады, школьник уже не надеется и не ждёт от литературных произведений ничего, кроме интереса с исторической точки зрения. Иными словами, к девятому-десятому классу у многих интерес к предмету литература потерян, читать Толстого или Достоевского желания зачастую нет. «Войну и мир» я начал читать после того, как мы начали обсуждать этот роман на уроках. Просто потому, что было безумно увлекательно! Самое яркое воспоминание с уроков Баженовой – это дискуссии. Сделать так, чтобы подростки обсуждали литературные произведения, всерьёз отстаивая и аргументируя своё мнение – это непросто. Уроки Баженовой были для нас не в последнюю очередь уроками риторики.

Юрий Александрович Виноградов и Юрий Михайлович Жихарев, учителя физкультуры. Есть учителя, которые в школе неизбежно оказываются на вторых ролях. Так, например, учителя физкультуры. Уроки физкультуры воспринимаются и детьми, и родителями как-то абсолютно иначе чем другие. Действительно, разве встречаются дети, у которых проблемы с физкультурой, двойки по этому предмету? Или можно представить, что родителей вызывают в школу для беседы с учителем физкультуры? А между тем, сколько положительных эмоций выносили мы с этих уроков! Если говорить о том, что оставалось помимо эмоций, то Юрий Михайлович Жихарев научил нас играть в волейбол, а Юрий Александрович Виноградов — в баскетбол. У меня сейчас, спустя много лет, не укладывается в голове, как за то малое время, что даётся в школе на уроки физкультуры, можно было не только объяснить технику и правила игры, но еще и успевать поправлять ошибки учеников. Самое примечательное, что благодаря Юрию Александровичу и Юрию Михайловичу я воспринимал уроки физкультуры как нечто однозначно увлекательное, однако, когда начинаешь обсуждать уроки физкультуры с выпускниками других школ, открывается, что у кого-то они были невыносимо скучными.

Виталий Леонидович Ильин и Юлия Рувимовна Юргенсон, преподаватели лабораторий. Хочется сказать ещё несколько слов о физике. В старших классах физика не ограничивалась уроками Шифмана, т.е. теорией (как ни крути, а решение задач – ведь тоже теория). В старших классах у нас были лаборатории. Сначала, в десятом, электротехническая. Называлась, кажется, просто «схемотехника». Класс делился пополам, и вели лабораторию Андрей Львович Фальк и Виталий Леонидович Ильин (у моей половины – Ильин). Затем, в одиннадцатом, «Ка.Фэ.» – компьютерная физика. На мой взгляд, роль обоих этих предметов в образовании колоссальна. Школьная программа по физике часто остаётся для ученика на доске и на бумаге. Схемотехника Виталия Леонидовича и «ка. фэ.» Юлии Рувимовны во многом переместили физику из области умозрения в то, что можно потрогать руками. На уроках «ка. фэ.» проведение эксперимента и обработка его результатов занимали, кажется, лишь малую часть времени и внимания. Главной же составляющей были беседы с Юлией Рувимовной о теории изучаемого в данной работе явления. Не ответить на какой-либо из её вопросов было, кажется, невозможно – с её стороны вместо правильного ответа всегда звучало предложение подумать и, быть может, маленькая подсказка для шага вперёд.

Инна Давыдовна Даугавет, учитель английского языка. Мне кажется, что преподавать английский язык в 30ке – очень непростая задача. Действительно, ведь детей собрали в этих стенах по уровню их познаний в математике и физике, а отнюдь не английского. При этом необходимо признать, что английский язык в настоящее время есть один из важнейших, с практической точки зрения, школьных предметов. Знание этого языка приближает Россию к остальному миру. (К счастью, дети ещё не умеют рассуждать о том, что у России путь особый, и взаимодействие с Западом только мешает ей на этом пути). Я до сих пор не приложу ума, как при тех скудных часах, что отводились на английский язык, на выходе мы все же добились результата. Не буду пытаться искать ответ на этот вопрос, просто скажу, что роль Инны Давыдовны здесь явно была немалой.

Виталий Александрович Галинский, учитель программирования. К сожалению, Виталий Александрович вёл у нас лишь один год, но этот год программирование было для меня одним из любимейших предметов. Программирование Галинского было логично, структурировано и красиво. Это была игра для ума, почти математика. Несколько месяцев я даже ходил на его кружок, хотя вскоре не выдержал регулярного сидения вечерами в школе и бросил. Было безумно обидно, когда по какой-то (неведомой мне по сей день) причине, учитель программирования у нас сменился. Работай у нас Галинский все четыре года с восьмого по одиннадцатый класс, моя бы судьба, возможно, сложилась бы иначе.

В чем секрет успеха нашей школы, ее ноу-хау?

Я, конечно, не возьмусь ответить на вопрос о том, как организовать 30ку, как создать её из ничего или из чего бы то ни было. Не могу судить, как она такой вышла и даже не могу с уверенностью сказать, что нужно принимать за точку отсчёта. Мне кажется, что за такую точку можно было бы принять объединение 30й и 38й школ (1976 год), или, быть может, получение ей статуса математической школы в 1965-ом, но, наверняка есть и те, кто окончил её раньше и кто найдёт, что мне возразить.

Возвращаясь к вопросу о «секрете»: секрет, мне кажется, во многом в традициях, традициях заложенных в 60-х, 70-х, а быть может и ранее. (Несмотря на то, что я заканчивал школу в 1999-ом, мне посчастливилось учиться у некоторых учителей ещё того периода). Традиции эти, в первую очередь, есть высокие требования, как к ученикам, так и к учителям. Учительские традиции заботливо передаются от старших к младшим. Когда я пришёл работать в 30ку, меня немедленно стали опекать, помогать мне во всём. Не могу вспомнить человека, который не предложил бы мне тогда своей помощи, совета. (Вы скажете, это естественно? Когда я начинал в другой школе, я, увы, сталкивался и с иным подходом). Невозможно было, работая в этом коллективе, не быть частью целого. На данном этапе существования школы, когда учителям 30ки помогают зреть уже опытные их старшие коллеги, за сохранение секрета и ноу-хау можно быть спокойным. Общество влияет на индивидуума. Тридцатка – настоящая школа, не только школа учитель-ученик, но и школа учитель-учитель. Нетривиален здесь вопрос о том, как началась тридцатка, как сложилось это общество незаурядных учителей. Мне кажется, что такой коллектив мог сложиться лишь из индивидуумов, каждый из которых уже изначально был незаурядной личностью.

Какую роль играет личность учителя в образовании?

Яркий человек, работающий в школе, также как и яркий человек, работающий где бы то ни было, не может не оказать влияние, на тех, кто его окружает. Я отнюдь не считаю, что школьный учитель должен быть непременно незаурядным человек: высокообразованный профессионал, любящий детей и свою работу, может дать школьнику всё, что ему будет необходимо и даже достаточно. Однако, несомненно, намного ценнее, если учитель – яркая личность, вызывающая в детях желание подражать, желание получать не только знания из школьной программы, но и учиться тому, что не написано в учебниках, и вообще непросто изложить в письменной форме.

Общение с такими людьми, как Ильин или Шифман дали нам намного больше, чем просто познания в области школьной математики или физики. У них хотелось учиться всему – он красоты и чёткости их речи и до манеры одеваться и даже почерка. Не знаю, можно ли научить остроумию или чувству юмора. Не знаю, может ли передаваться от учителя ученику то, что называют таким, с трудом поддающимся определению словом, как интеллигентность. С достоверностью могу сказать лишь то, что у наших учителей мы старались учиться всему. И желание это возникало не от любви к их предметам, скорее часто наоборот, любовь к предмету могла возникать от восхищения учителем, как человеком.

Уже окончив школу, глядя на Ильина или Шифмана, слушая их речь, я часто думал о том, что ведь они бы могли и не стать учителями, а были бы, например, политиками или актёрами… Надеюсь, мне прощается такая фантазия. Представить же их инженерами или учёными – совсем легко. А ведь что-то заставило их стать учителями. Что? Здесь большой вопрос и немалая проблема – что может сейчас заставить гипотетического будущего Ильина XXI века пойти работать в школу? Мне кажется, что для того, чтобы заниматься таким нелёгким и неприбыльным делом, необходимо понимать, что тебя будут ценить. Последние два десятилетия сильно исказили имидж учителя. В нынешней России, увы, ценность образования в обществе упала. Корреляция уровня образования с уровнем последующего дохода и положением в обществе тоже весьма ничтожна. Отсюда, неминуемо, и учитель – нищий работник непопулярной области. Яркой личности, на мой взгляд, нечего делать в рамках такого клише. Надежда есть только на ту яркую личность, что захочет дерзнуть – дерзнуть именно вопреки тенденции.

Как оценить качество образования?

Чтобы что-либо оценить, надо выбрать что-то за эталон и провести сравнение. С чем сравниваем? Можно, например, утверждать, что у России свой особый путь, и сравнивать исключительно внутри России. Положим, оценивать поступаемость выпускников школы в российские ВУЗы. Но давайте не будем лукавить, на специальности, требующие высокого уровня подготовки по физике и математике, конкурс давно уже невысок. Как проводится конкурсный отбор на популярные специальности – мы тоже, наверное, представляем. Выходит, что поступаемость в российские ВУЗы не может быть критерием для оценки уровня образования. Невозможно ориентироваться и на западные университеты – по простой причине недостаточной статистики: многие ли выпускники российских школ хотя бы пытались поступить в западные высшие учебные заведения?

Другой вариант – принять за эталон уровень знаний «советского школьника», выбрав при этом наиболее импонирующий нам год советского периода. Мы можем по-разному относиться к образованию в СССР, но работа над такими проектами как космический не представима без высокого уровня образования на всех его этапах. Избегая сравнения сегодняшнего школьника с советским, мы пытаемся искать себе оправдания. Пусть за последние полвека могли измениться представления о гуманитарных дисциплинах, могли эволюционировать даже и некоторые естественные науки (биология), однако школьные программы по физике, химии и математике ни в коем случае не могли претерпеть серьёзных изменений. За исключением, конечно, изменений искусственных, призванных упростить школьникам жизнь.

Что касается моей оценки уровня школьного образования в России, то он монотонно падает, причём не только во времени, но и в пространстве – на фоне уровня школьного образования других стран. Что же можно сказать об отдельно взятой школе – о 30ке? На мой взгляд, абсолютно невозможно держать образование на достойном уровне в отдельно взятой школе, при катастрофической тенденции в стране в целом. Падение ценности образования, начатое в стране в голодные 90-ые и прогрессирующее в годы нефтяного расцвета не может не отразиться на работе каждой отдельно взятой школы. Никакая школа, увы, не может существовать без взаимодействия с внешним миром – с его реформами в области образования, с его отсутствием потребности в квалифицированных специалистах.

Что самое ценное из того, чему вас научили в нашей школе?

Как это ни банально, но в школе мне дали немало знаний. Спустя одиннадцать лет после окончания я до сих пор помню, а главное, использую, азы заложенные в школе – это и физика, и химия, и математика, и английский язык. Если говорить о приобретениях не столь очевидных, то 30ка научила меня трудиться. Не могу сказать, что мы перетруждались, но беззаботным детство ученика 30-й школы никогда не было – нам постоянно приходилось заставлять себя что-то делать. Как оказалось, когда детство закончилось, очень полезно бывает иногда себя заставлять. Уже отходя от самого вопроса, хочется сказать, что же ещё, помимо знаний и умений, дала мне 30ка – это чудесные люди, мои школьные друзья, со многими из которых мы и после окончания школы идём по жизни вместе.

Геннадий Гор, 11-1, 1999 г.



восстановить пароль | зарегистрироваться


Новости

  • 08.05.2012

    Еще одна скорбная потеря...

    Педагогический коллектив, администрация Физико-математического лицея № 30 и Клуб выпускников школ 30/38с прискорбием сообщают, что 6 мая 2012 года на 89 году жизни скончалась Кира Ивановна Изотова - директор ФМШ № 38 и 30 с 1970 по 1978 год.


  • 19.04.2012

    Публикации о космонавте Андрее Борисенко

    Газета "Петербургский дневник" (19 апреля 2012 г.) на странице 7 опубликовала материал Марины Алексеевой "Космос как предчуствие", посвященный выпускнику Тридцатки, космонавту Андрею Борисенко, а в газете "Невское время", вышедшей в День космонавтики - 12 апреля 2012 г. помещено интервью с ним, взятое талантливой журналисткой Лидией Березняковой. 

     

     


  • 12.04.2012

    Цикл встреч "Творчество наших выпускников" продолжается!

    Во вторник 24 апреля 2012 г. в 19:00 в Актовом зале ФМЛ № 30 (7-я линия ВО, дом 52, вход со Среднего проспекта, м. Василеострговская) 
    состоится творческая встреча с поэтом и выпускником Тридцатки (воспитательский класс И.Я Веребейчика 11-3)     Валерием Скобло


  • 04.04.2012

    Образовательный форум 2012

    В марте 2012 г. на «Образовательном форуме 2012» ФМЛ 30 продемонстрировал свои достижения и инновационный потенциал.

     


  • Архив новостей