Воспоминания Алины Израилевич, 1969

В 30–ой школе я училась в 1967–69 годах. Само попадание туда было совершенным чудом и невероятным счастьем. Разумеется, я была не самой тупой, но далеко и не самой одаренной девочкой в своем поколении, хотя в предыдущей (французской) школе была на голову выше своих сверстников. И все равно, это как поступить в Оксфорд сидя у себя дома, или выиграть лотерейный билет. 

До этого я ходила в ЮМШ, кружок по математике, который вел Веребейчик в той же самой школе (а вот туда надо было сдавать вступительное собеседование), и он всю группу принял в свой класс. Правда, не все пришли. Игорь Френкель, звезда нашего ЮМШ, пошел в 239–ую, нашего злостного конкурента, и Веребейчик очень не любил говорить на эту тему. И видно было, что он был расстроен, что лучший ученик ну если не сбежал, то уплыл.

Но мне повезло, я оказалась в 30–ой школе. Эти два года были самыми счастливыми в моей жизни, и что интересно, я это уже тогда понимала, и когда кончала школу, понимала, что и счастливое время кончается. У многих если не у всех бывают студенческие компании, о которых они потом полжизни вспоминают, у меня не было потом студенческих компаний, моей студенческой компанией был мой класс, точнее часть его, ставшая компанией. Это было состояние любви, нас всех связывала любовь, хотя и была смешана с десятком разных других чувств. Но и после школы компания держалась довольно долго, возможно и сейчас держится, но я из нее выпала. 

Я сидела за одним столом (парт в традиционном виде не было) с Катей, которая отличалась тем, что пропустила наверное половину занятий, и тем, что прекрасно говорила по–английски. Проверить я тогда не могла, английский я знала плохо, но Катя производила такое неотразимое впечатление, и у нее было такое произношение, что казалось, что она говорит лучше всех в городе. Кто еще хорошо говорил по–английски в городе — сказать не берусь, мои собственные преподаватели английского на филфаке говорили довольно плохо на мой слух, и объяснить грамматику толком не могли. Как сейчас помню урок по грамматике, где преподаватель из учебника переписал на доску таблицу с четырьмя английскими инфинитивами, а что они означают и как употребляются объяснить не мог. Так что если кто–нибудь в городе и говорил по–английски (а наша школьная учительница Ада Львовна — не говорила), то мне это казалось скорее чудом. Катя говорила свободно и очень красиво. 

И вот мы, собранные из разных школ города, оказались в одном классе, а Веребейчик — не только наш учитель математики, но и классный руководитель. Еще в ЮМШ он нам о своем классе, нашем (будущем) предшественнике рассказывал. Они были почти небожители, и мы присоединялись к сонму. Мы осознавали свою исключительность с первого дня, нас допустили в святая святых и мы возомнили. Мы относились пренебрежительно к другим ученикам потока, а там было шесть параллельных классов. Со временем мы стали делать исключение для одного класса, там ведь тоже Веребейчик преподавал, так что они почти как мы, а из остальных мы иногда выдергивали по одному, водились с ним, кое–кто даже попадал в нашу компанию, хотя редко, а иногда это случалось временно.

Со временем всем пришлось спускаться с этого Олимпа, куда нас занесла наша заносчивость, но если взлетели мы туда все вместе, то спускаться пришлось поодиночке. А альпинисты знают, что спуск опаснее подъема.

Учительница по литературе у нас была совершенно малохольная, ни литературы она толком не знала, ни преподавать не умела. У нас как и у нее в голове царил сумбур, да несколько заученных фраз. Я ни школьную литературу в основном не любила, ни ее уроки. Когда надо было сдавать выпускной экзамен по литературе, я была в панике. Мать попросила одну знакомую преподавательницу позаниматься со мной. Она провела со мной два часа, и за два часа объяснила мне больше, чем я узнала в школе за два года. Вся русская литература вдруг обрела смысл и значение и внутреннюю стройность построения. Меня же она совершенно окрылила: дайте мне позаниматься русской литературой. Но было поздно, школа кончилась, а я собиралась по математической части. Устный экзамен я сдала на пять. Принимала его не наша учительница, а другая и гоняла она меня будь здоров, а я на все могла ей ответить. (Десять лет спустя я буду сдавать другой устный экзамен по русской литературе, где два профессора будут мне час задавать вопросы без остановок, гонять меня от символистов к Булгакову и назад в девятнадцатый век. Дело будет в январе, но мне будет очень жарко.) Так вот, я получила совершенно заслуженную пятерку на удивление обеим учительницам, в том числе и моей, о чем она мне и сообщила. А я, конечно, испытывала гордость: я доказала, что могу.

Историчка была и того хуже. Хотя в ней была определенная логика. Надо было только этой партийной логикой проникнуться. Я вела почти дословный конспект, именно на истории я научилась вести конспекты, я уже тогда понимала, что история, ну как бы это сказать, подтасованная, разную самиздатскую литературу читала с очень ранних лет, папки с отпечатанным Солженицыным относила или отвозила знакомым уже лет в тринадцать, и я понимала, что тут надо войти, принять и понять, это своего рода вхождение в роль, что я и делала посредством конспектов. 

Это не значит, что в школе не было других учителей по литературе и истории, которые могли нас чему–нибудь толковому научить или что–то толковое привить. Были. Но — об этом я узнала уже потом — Веребейчик принципиально не работал с хорошими литераторами и историками, чтобы дети не отвлекались на всякую муть, а занимались математикой, физикой, ну химией на худой конец. 

У меня это вызывало сильное ощущение разочарования и даже обиды, хоть и задним числом: ведь могли иметь нормальных учителей, даже может быть хороших, которые могли нас зажечь, заразить своей любовью, но нет, нам не было положено. Так что заражаться любовью мне придется много позже и на стороне. 

Это, разумеется, своего рода урок. Всё урок, если внимательно относиться к событиям. 

Что было самым лучшим в школе как таковой? Для меня — что не было антисемитизма. Я пришла из французской школы, где меня допекали с первого класса, а с третьего открыто и называя вещи своими именами. Я получала–таки свои пятерки по математике и по французскому, моим лучшим предметам, но с боем, мне нагло занижали как могли. Родители периодически ходили к завучу. Однажды французкий завуч сказала матери: «Не могу же я ей [учительнице] сказать, что Алина знает французский лучше нее.» И за это я получала четыре балла в четверти. Всё это было отвратительно и унизительно. И всей этой гадости я благополучно лишилась ровно на два года, проведенные в тридцатой школе. Я вдруг стала нормальной, как все, в хорошем смысле, никто не старался ударить по мне посильнее.

Веребейчика мы боготворили. Очевидно он боготворил себя сам, а мы юные примкнули. У него была масса слов и выражений, которые помогали создавать ему ореол. Наверняка многие из нас запомнили с десяток выражений, не обязательно одних и тех же: расшалились бегемотики (это о нас), цвет взбесившихся лошадей (который нельзя носить в школу), тех же щей пожиже влей (о варианте доказательства), на пальцах на подножке трамвая (когда не вполне проходит доказательство), принять волевое решение (когда не удается доказать) и другие. 

Чем еще создавался ореол? Медлительностью очевидно. Он был медлителен оттого, что был грузен, а также оттого, что у него не было пальцев на ногах, результат отморожения во время войны. Поэтому он являл неожиданную картину: довольно высокий грузный человек и крошечные туфли на ногах. Потому–то и ходил он вразвалку: без пальцев трудно ходить, пружины нет. 

Курил он действительно постоянно, во время уроков стоял в дверях и выдыхал в коридор. В 60–е годы это еще не вызывало той реакции, которую вызвало бы сейчас, хотя противокурительные кампании и проводились среди детей. Но, насколько мне известно, он единственный, кто позволял себе это. 

Больше всего я боялась быть вызванной к доске. Периодически были вот такие зачеты, когда не всех спрашивали, а кого–то вызывали к доске. Но вызывал он всегда одних и тех же двоих–троих — по нашим понятиям — самых худших учеников. Ответить и доказать чего следовало они не могли, и всё это превращалось в унизительную процедуру, на которую стыдно было смотреть, и даже спустя годы мне не раз становилось стыдно. Бедные козлы отпущения, однако, спокойно, я бы даже сказала по–христиански, сносили публичное издевательство, прекрасно зная, что и в следующий раз опять попадутся. При этом длинная Ольга, которая всегда молчала у доски, самая забитая из сорока, попала к нам в класс не случайно, хоть и не училась в ЮМШ, а потому что получила диплом на городской математической олимпиаде, чего мало кто удостаивался в нашем классе. 

И вот такие анти–педагогические мучения проходили регулярно. Мучались не только вызванные, но некоторые из нас невызванных, впрочем невызванные еще и радовались. А не понимали материал многие. Класс делился на корифеев и еще три–четыре когорты: успевавших, поспевавших и неуспевавших. 

Девочки составляли не очень ровную группу, но мы явно сильно отставали от корифеев. Однажды Веребейчик организовал собрание только для девочек. Суть его была скорее увещевательная, мол, подтягивайтесь, догоняйте, хотя, думаю, никто реально в возможность догоняния не верил. Представьте себе: вы тренируетесь по бегу в одной секции с чемпионом города. А тренер вам говорит: догоняйте, подтягивайтесь, но ровным счетом ничего в ваших тренировках не меняется, и тренер по–прежнему уделяет всё внимание чемпиону, что впрочем и понятно. Вот так и с нами было. Педагогической науке сейчас известно, что делать в таких случаях: отделять девочек от мальчиков, тогда они начинают задавать вопросы, а то мальчики их всегда забивают. Да и Веребейчик мог бы дать нам девочкам пару отдельных дополнительных консультаций. Но мы редко попадали в его фокус зрения. 

И вот когда совсем затирало, и я переставала понимать, о чем речь — а объяснения шли намеками по принципу «умный и так поймет, а дураку не обязательно», а публично сознаться в непонимании было бы смертоубийственно, так вот, тогда звали Игоря. Игорь Шур был когда–то студентом моей матери на мат–мехе. Вообще–то моя мать преподавала в университете испанский язык, но после Кубы вдруг на некоторое время все стали учить испанский, и она преподавала и на мат–мехе, и на истфаке, и еще где–то в дополнение к филфаку. Так вот Игорь был в те поры уже бывшим студентом, поскольку лет на десять меня старше, но прибился к нашему дому. И вот призывали Игоря, пусть объяснит. Мы усаживались на диване рядком с огромной кипой тетрадей и бумаги, потому что писал он невероятно крупным почерком, и он начинал объяснять мне функции: 

— Возьмем к примеру логарифм…

— Мы еще не проходили логарифмы. 

— Раиса Абрамовна, — звал Игорь мою мать из другой комнаты, — какое безобразие, они проходят дифференциальное исчисление (или интегральное исчисление) не пройдя логарифмов.

Подобное всплескивание рук он производил по разным поводам и страшно возмущался всей системой преподавания, ее нелогичностью и беспорядочностью. За неимением логарифмов, он взял тогда функцию 1/х и на ней бедной объяснил всё. Самое смешное, что я всё поняла и на следующий день прилетела в школу очень радостная. 

Игорь был не единственный, кто считал, что вся система никуда не годится. Мои родители, хоть и гуманитарии, но имели несколько кругов друзей. В один входили всякие там художники, скульпторы, а в другой физики и математики. Сказывалось национальное уважение к физикам. Уже много лет спустя в одном журнале вроде Life in the USSR, издававшемся на заграницу я нашла табличку с самыми почетными профессиями, на первом месте стояли физики. Вот и около нас было их некоторое количество, самым выдающимся был член–корреспондент В. Н. Грибов, а для родителей — Володя Грибов. (Недавно в воспоминаниях вдовы Ландау наткнулась на его имя. Ландау говорил, мол, будущее за такими, как Володя Грибов. Ландау для всех для нас принадлежал к сонму святых, но я никогда не слышала это имя от Грибова, а оказывается между мной и Ландау всего два рукопожатия.) Так вот Грибов и другие (все, кроме Грибова эмигрировали, а Грибова уже давно нет) как услышали о Веребейчике, так стали его ужасно ругать, «фанфарон» говорили они, пустое место. А я естественно, отчаянно защищать, Веребейчик же был наш свет в окошке и raison d'être. Мне вторила моя мать: как они его обожают, и какие это дети (т.е. раз такие вундеркинды обожают, значит учитель замечательный).

Ну что ж, ласково улыбнулся Грибов, раз дети любят… Но было совершенно очевидно, что мы его не убедили. Зато я вспомнила его слова годы спустя. Он в этом гораздо больше нашего понимал.

Но уже тогда, в школе, и у меня стали закрадываться разные подозрения. Ну например, когда другой математик заменял Веребейчика. Он был полная противоположность Веребейчику, скучный, неброский, говорил глухим голосом похожим на его поджарую фигуру, с портфельчиком, этакий человек в футляре. Задал он нам какую–то там задачку, и лучший математик в классе Мишка через несколько минут сказал, что решил. Человек в футляре подошел, посмотрел:

— А где ответ?

— Но я уже знаю, как решать.

— А ответ?

Помню, что я краснела на своей задней парте, мне было неловко. Но и было о чем призадуматься: Веребейчик никогда не требовал, ну может не никогда, но во всяком случает далеко не всегда требовал доводить решение или доказательство до конца, главное набросать идеи. Как бы «мы не унизимся до деталей», главное иметь идеи. Я с последним тезисом спорить не стану, но внимательное отношение к деталям тоже необходимо во многих профессиях, и умение доводить дело до конца — тоже важная вещь, которой пренебрегалось.

В десятом классе, когда я собралась поступать на мат–мех мне взяли с мат–меха репетитора, пусть натаскает на то, что будут спрашивать на экзамене. И сплошь и рядом появлялись темы, подходы, способы решения, о которых я и понятия не имела (пятерок я обычно не имела, но четверку в матшколе имела твердую, иначе бы и не стала помышлять о мат–мехе). В результате домашних уроков у нас образовывалось взаимное удивление на основании того, чего я не знала: меня этому в матшколе не обучили. А вещи было обычно не слишком сложные, и как оказывалось, необходимые. 

По физике у меня, кстати, тоже был репетитор, репетиторша, преподавательница физики в Политехе. Ей я задавала все мучавшие меня вопросы. А когда она не могла на них ответить, она их переадресовывала своему мужу Васе, профессору того же института. (Почему им приходилось подрабатывать частными уроками — это особая история.) Не удивительно, что при всей моей любви к 30–ой школе я вышла из нее с сознанием, что лучшее образование можно получить имея частных учителей. Французским и английским я тоже занималась частным порядком.

 

Да, я действительно училась и мат–мехе и на филфаке, или выражаясь для посвященных: я училась и у Вулиха и у Вулих. Уже в Америке Игорь Френкель скажет, что я в Союзе умудрилась устроить себе американское образование. 

Веребейчик был хорошим отцом, во всяком случае любил сына очень. Когда его сын сдавал вступительные экзамены Веребейчик не поехал в отпуск, в результате взял отпуск в сентябре нашего десятого класса. Это были две недели, когда мы, хорошие дети, мотали занятия почем зря. Как это ему удалось так — не знаю, вроде бы у всех школьных учителей два месяца отпуска летом и всё, но удалось. Мы оказались бесхозные. 

Был еще один случай, который меня поразил своей черствостью к нам и любовью к сыну одновременно. На 23 февраля девочки, как положено, покупали всем мальчикам подарки. Мы сложились и накупили всем разнообразных игрушек. Если при этом представить, что в классе было 26 мальчиков и 14 девочек, то людей с игрушками было больше, чем людей без игрушек. Веребейчик грустно посмотрел на это зрелище и сказал:

— За всю жизнь у моего сына не было столько игрушек. 

Он не имел в виду, что он был так беден или скуп, что обделил ребенка игрушками, просто не было столько игрушек в продаже, когда рос его сын. В эту минуту отец забыл, что он математик, и что его сын всего на год нас старше: если у его сына не было столько игрушек, то и у нас не было столько игрушек. Но он этого не почувствовал. 

Самым большим недостатком, пожалуй, было это чувство исключительности. Возможно в юности оно греет, но лет 6–7 спустя, когда мозг достигает уровня критического развития, появляется новое осознание вещей. Сначала появляется когнитивный диссонанс: как же так, всё так было здорово, такие мы все умные и хорошие, а с другой стороны зазнайство от исключительности. Обсуждала с людьми старше себя, мне говорили: если хочешь хорошее образование, будет чувство исключительности, как Итон. Эта мысль меня долго мучила, потому что получить хорошее образование долгое время считала самым главным в жизни. Или одним из главных. Но со временем поняла, что это не обязательно. Да, есть подобная исключительность у многих выпускников Гарварда (там этот микроб очень распространен), но нет в Йеле, не встречала. Зато пройдя эту болезнь в 30–ой школе, легко узнаю ее повсюду. Например, она встретилась в центре медитации, основанном Махариши Махеш Йоги в штате Айова. 

Для нас, учеников и выпускников 30–ой школы, по крайней мере тех, кто был в «ядре» (сейчас бы сказали в «тусовке»), тридцадка — наша самоидентификация, и была таковой долгие годы. Так же как для ленинградцев — город — суть идентификации (что я поняла только лет через десять после отъезда). И то и другое благодаря осознанию собственной исключительности. Однако, это дает групповую идентификацию и препятствует развитию индивидуальной идентификации, достижение которой гораздо сложнее, поскольку составляющих становится гораздо больше. 



восстановить пароль | зарегистрироваться


Новости

  • 08.05.2012

    Еще одна скорбная потеря...

    Педагогический коллектив, администрация Физико-математического лицея № 30 и Клуб выпускников школ 30/38с прискорбием сообщают, что 6 мая 2012 года на 89 году жизни скончалась Кира Ивановна Изотова - директор ФМШ № 38 и 30 с 1970 по 1978 год.


  • 19.04.2012

    Публикации о космонавте Андрее Борисенко

    Газета "Петербургский дневник" (19 апреля 2012 г.) на странице 7 опубликовала материал Марины Алексеевой "Космос как предчуствие", посвященный выпускнику Тридцатки, космонавту Андрею Борисенко, а в газете "Невское время", вышедшей в День космонавтики - 12 апреля 2012 г. помещено интервью с ним, взятое талантливой журналисткой Лидией Березняковой. 

     

     


  • 12.04.2012

    Цикл встреч "Творчество наших выпускников" продолжается!

    Во вторник 24 апреля 2012 г. в 19:00 в Актовом зале ФМЛ № 30 (7-я линия ВО, дом 52, вход со Среднего проспекта, м. Василеострговская) 
    состоится творческая встреча с поэтом и выпускником Тридцатки (воспитательский класс И.Я Веребейчика 11-3)     Валерием Скобло


  • 04.04.2012

    Образовательный форум 2012

    В марте 2012 г. на «Образовательном форуме 2012» ФМЛ 30 продемонстрировал свои достижения и инновационный потенциал.

     


  • Архив новостей