Федор Дроздов

Виктор Троицкий

Фёдор

 - Поедем в Африку, наймемся в какой-нибудь иностранный легион, повоюем, постреляем, мир посмотрим. А через границу как-нибудь просочимся, – сказал он, когда мы в очередной раз то ли от нечего делать, то ли от непонятной юношеской тоски катались на трамвае.

 

За трамвайным окном была ленинградская окраина, многоэтажки, пустыри, темнота, холод, скука.

- Нет, – сказал я, – наемником я не хочу.

Так мы не попали в Африку.

Зато с ним и еще с одним нашим другом-одноклассником Володей Родионовым мы залезли на шпиль Петропавловского собора. Что нас тогда так томило, корежило, гнало из дома, заставляло совершать немыслимые кульбиты, отчаянные поступки?

Еще до нашего восхождения на шпиль мы в качестве тренировки забирались со двора школы по водосточной трубе на третий этаж. Это нам пригодилось при покорении шпиля. А потом еще залезли на школьную крышу, но, к нашему сожалению, не удалось добраться до якоря, который венчает башенку на здании школы.

История со шпилем уже обросла легендами и, наверное, у каждого ее участника есть своя версия. У меня она такая. Залезть на шпиль собора Петропавловской крепости казалось делом немыслимым, поэтому, решили мы, если это нам удастся, то докажем себе, что сможем добиться всего, чего захотим. Мы залезли.

Долго готовились, приходили к собору, обдумывали предстоящие действия, собирали веревки, инструменты. Я не буду описывать детали нашего восхождения, чтобы не получилась инструкция для желающих повторить нашу авантюру. Впрочем, теперь это уже и невозможно – в то время не было подсветки зданий, не было сигнализации и прочих хитроумных ловушек для злоумышленников и балбесов вроде нас.

Куранты собора били каждые пятнадцать минут, и вот под их перезвон мы совершали свое черное дело: выдавливали стекла, взламывали замки. Напротив собора у Монетного двора всегда стоял часовой, территорию крепости постоянно обходил наряд милиции, мы это знали, поэтому боялись обнаружить себя шумом.

Проникли внутрь собора. В храме было очень тихо, в темноте поблескивало золото иконостаса, тускло светились иконы, отражая свет уличных фонарей. Мы были неверующими, но вся эта атмосфера вызывала непонятное, неведомое, по крайней мере, для меня, благоговение. Потом по внутренней лестнице мы поднялись к балкону, выходящему на площадь. Двустворчатая дверь замыкалась двумя длинными железными крюками. Мы их сняли, вышли на балкон, оглядели темную площадь, Монетный двор, часового, на штыке у которого «блестела полночная луна». Но впереди было главное – шпиль.

Под перезвон курантов мы взломали еще несколько дверей и добрались до механизма часов. С опаской и любопытством обходили огромные зубчатые колеса, колокола. Внутри шпиля примерно до его середины шла вертикальная железная лестница, по ней мы поднялись на небольшую площадку. Дальше находился люк, его дверца открывалась наружу, замком служила ржавая скрученная проволочка.

Теперь лезть надо было снаружи и по очереди. Мы совершенно не знали, что нас там ждет, насколько надежны те скобы, или перекладины на верхней части шпиля, которые мы рассматривали снизу. Кто и когда поднимался по ним в последний раз? За себя страшно не было, было страшно, что кто-то другой упадет – как нам тогда жить?

Первым полез Федор. Он добрался до перекладины креста, как-то умудрился там снять с себя майку и прицепить ее  там. Эту белую майку на кресте можно было потом видеть более года, пока ее не истрепал ветер. Наверное, она не украшала шпиль, но после нас забраться туда, видимо, никто не решился. Вторым был Володя. Спустившись, он с гордостью сообщил, что наступил ногой на голову ангела.

Пришла моя очередь, я должен был повесить на вершине креста красный флажок, вырезанный из кофты Володиной мамы. Тут выяснилось, что флажок мы забыли внизу, во дворе собора, где оставили свои сумки. Я вынужден был повторить весь путь сначала вниз, а потом наверх. Когда я уже поднимался по железному скату крыши, у меня из заднего кармана брюк выпали плоскогубцы и с грохотом покатились вниз. Это был самый ужасный момент нашей экспедиции. Я видел внизу часового у Монетного двора, грохот плоскогубцев, летевших вниз по железной крыше, был громче (так мне казалось) раскатов грома. Но часовой не среагировал. Наверное, он, завороженный магией майской ленинградской ночи, тенями Петропавловской крепости, был погружен в собственные мысли.

Через люк я вылез на внешнюю сторону шпиля. Подниматься было не страшно, даже когда пришлось огибать шар под крестом спиною вниз. Я испытывал холодящее чувство восторга. Уже стоя на перекладине креста, я взглянул вниз, на город. Он выглядел необозримым, и оказалось, что он не плоский – расчерченный пунктирами уличных фонарей он поднимался, даже вздымался к югу, к Пулковским высотам. Дотянувшись до громоотвода над крестом, я закрепил флажок.

Этот флажок мы решили повесить в честь двадцатилетия победы в Великой Отечественной войне. Свою экспедицию на шпиль собора Петропавловской крепости мы осуществили в ночь с 8-го на 9-е мая 1965 года, будучи тогда учениками одиннадцатого класса.

Перед этим штурмом договорились, что никогда никому не расскажем о нашем предприятии. Во-первых, потому, что это было, как мы считали, нашим сугубо личным делом, а, во-вторых, делом уголовным. Мы, спустившись вниз, даже обсуждали, не оставить ли всю имевшуюся у нас мелочь в качестве компенсации за нанесенный ущерб, за разбитые стекла и сломанные замки. Мы высыпали все, что у нас было, на асфальт и подсчитали. Кончилось тем, что на эти деньги мы с Федором взяли такси, чтобы доехать до его дома в Невском районе. Володя пошел пешком, ему было не очень далеко – он жил на Васильевском острове.

В школу мы явились к первому уроку, где, как всегда, нас встречала у лестницы элегантная и красивая Татьяна Владимировна, наш директор. Она поправила Федору галстук, а мне сказала:

- Тебе, ребенок, пора постричься.

К концу занятий мы узнали, что 9 мая объявлен праздничным днем. Однако выходным, «красным днем календаря», он стал лишь со следующего года. Наши незамысловатые руководители государства так ухитрялись объявлять новые праздники, что нерабочими днями они становились только через год – так произошло с 8-м марта и с Днем Конституции.

После уроков я не удержался – привел свою подругу в Петропавловскую крепость. Там было много милиционеров, они суетились на площади, выглядывали из разбитого нами окна на башне собора. На перекладине креста белела майка Федора, над крестом колыхался красный флажок. А среди толп туристов я заметил в разных концах площади обоих моих друзей – каждого с подругой – запрокинув головы, они указывали вверх пальцами вытянутых рук.

 

Федор появился в нашей школе в десятом классе. Крепкий, коренастый, немного задиристый, но открытый и веселый, без всякого налета снобизма, свойственного ученикам 30-й школы, он сразу привлек мое внимание, да и не только мое. И я, и он не принадлежали к плеяде лучших учеников и фанатиков математики, мы быстро нашли общий язык.

Однажды мы с ним подрались. Это было в Шувалове, у моего дома, на зеленой лужайке между двух высоченных берез. Драка была не дракой, а меряньем сил. Начиналось все как забава, но по мере того, как он раз за разом швырял меня на землю, во мне закипала ярость. Я с остервенением набрасывался на него и снова оказывался сбитым с ног. Он победил. Но нашу дружбу это не нарушило.

Я часто бывал у него в доме, а он у меня, мы вместе готовились к зачетам, экзаменам и жили по несколько дней то тут, то там, целыми днями решая задачи и пересказывая  друг другу ответы на экзаменационные вопросы по математике и физике.

Со временем я узнал, что его мама Татьяна Гавриловна прошла через сталинские лагеря, что сам Федор родился в лагере, что именно там, в заключении, Татьяна Гавриловна стала глубоко верующим человеком. Вера в Бога для меня, воспитанного в атеистическом государстве, казалась чем-то очень странным – ведь было же очевидным и доказанным наукой, что Бога нет. Я со стыдом и раскаянием вспоминаю свою запись того времени в дневнике: «Я в Боге не нуждаюсь!» – выражение глупой щенячьей гордыни и слепоты. Но почти все мы тогда так думали и чувствовали.

У Татьяны Гавриловны ее вера была органичной, спокойной, не навязчивой. Из ее рук я впервые взял Евангелие, прочитал его. Меня тогда, убежденного и даже воинствующего атеиста, поразило, насколько вся наша культура, литература, искусство и даже пресловутый «Кодекс строителя коммунизма», пронизаны образами, идеями, цитатами из этой книги. Особенно яркой для меня оказалась притча о падшей женщине, простота и мудрость решения Христа, сказавшего: «Кто из вас без греха, пусть первым бросит камень». Да и многое из того, что я смог понять тогда в этой книге, оказалось созвучным моему внутреннему миру.

Мама Федора подарила мне большую фотографию Сикстинской Мадонны Рафаэля, эта фотография до сих пор украшает и освящает нашу квартиру.

Татьяна Гавриловна варила невероятно вкусный кофе со сливками, такого вкусного кофе я ни до, ни после не пил. А еще она часто угощала меня охотничьими колбасками, которые казались мне тогда невероятным деликатесом.

У нее был маленький домик под Псковом, в Любятове. Я там оказался первый раз вскоре после выпускного вечера – мы с Федором хотели немного отдохнуть после выпускных экзаменов перед вступительными. В этот домик в Любятове спустя пару лет я приехал уже без Федора со своей будущей женой и с другом.

Встретил нас Сергей Алексеевич. С ним я познакомился еще в Ленинграде, Федор с мамой и Сергей Алексеевич жили одним домом. Это был опальный свяценник-диссидент, сейчас его имя хорошо известно: отец Сергий Желудков. Знакомство и общение со священником для меня тогда было экзотикой, тем более, что незадолго до этого Хрущев обещал показать по телевизору последнего попа в Советском союзе. Этот «поп» оказался удивительно энергичным, общительным, жизнерадостным,  образованным, и я не помню, чтобы он пытался  завести разговор о вере, о религии.

Тогда я еще не понимал, хотя и чувствовал необычность происходящего, что общение с этим человеком (не только оно, конечно) взломает во мне лед стереотипов, которыми были окованы почти все граждане, или, как тогда говорили, жители Советского союза, наш народ, который «там тогда, к несчастью, был».

В мой второй приезд мы оказались в Пскове, в Любятове, ночью и почти сразу улеглись спать, а утром Сергей Алексеевич встретил нас у накрытого стола, на котором среди прочего стояла «маленькая» водки. «Водку?! С утра?! Стаканами?! – произнес он театрально. – С удовольствием!»

Потом началась захватывающая беседа. Это был и легкий, и очень серьезный разговор. Меня мало тогда интересовала политика, но в его речах наша жизнь – жизнь страны и каждого из нас – представала в новом, неожиданном ракурсе. Поражала смелость, неожиданность и независимость его суждений, его внутренняя свобода, еще не знакомая нам.

Эти беседы с ним продолжались и потом, в Ленинграде, когда я бывал в доме Федора. От Сергея Алексеевича я впервые услышал о Сахарове, о Солженицыне, а позднее от него же мы получили первую нашу «нелегальную» литературу: «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург и, как это не забавно сейчас звучит, «Собачье сердце» Булгакова. Меня самого, убежденного советского человека, атеиста, удивляла моя необъяснимая симпатия к этому «попу-расстриге», к его живым речам. Наверное, для меня это был первый мостик к казалось бы исчезнувшему континенту другой, не советской – русской культуры.

И когда много позже судьба подарила мне встречу и знакомство с отцом Александром Менем, я уже вполне был готов воспринимать и понимать то, о чем он говорил. Для меня уже не было неожиданностью, что священник – очень умный и образованный человек, что он своим простым и великолепным языком, своими идеями, своей верой смог покорить и повести за собой сотни и тысячи человек.

Осенью, в начале второго курса Университета – мы с Федором учились на математико-механическом факультете, но на разных отделениях – у меня произошла личная драма. Я был влюблен в девушку, с которой мы учились в параллельных классах и вместе занимались в школьном литературном объединении. Я решился на прямой разговор – «объяснение», – и выяснилось, что у нее есть друг, он служил в армии, они переписывались, она ждала его, и вот он вернулся, и у них назначен окончательный разговор.

Мир рухнул. Я пошел к Феде. Видимо, у него тоже в это время что-то произошло, личные проблемы мы не обсуждали. Мы решили на все плюнуть и уехать, куда глаза глядят. Например, в Кижи. В карманах у нас были буквально гроши, и мы не могли, подобно Высоцкому, махнуть в Магадан.

Следующим утром мы отправились в путь. В двух полупустых рюкзачках какие-то подстилки, пара пакетиков супа, алюминиевый бидончик. У Московского вокзала долго ходили по путям, пытаясь выяснить, куда направляется тот или иной товарный поезд. Видимо, это считалось государственной тайной, но все-таки мы нашли нужный состав.

В Петрозаводск приехали глубокой ночью. Город нам был совершенно не знаком, мы долго брели наугад, ища место для привала, и, наконец, оказались в каком-то лесочке. Улеглись под деревом, укрывшись взятой с собой на случай дождя клеенкой. Утром, продрав глаза, увидели над нашими головами прибитый к дереву щит: «Запретная зона. Военный полигон».

Позавтракали на дебаркадере, купив по стакану кофе с молоком из большого алюминиевого бака. Черный хлеб в столовых был тогда бесплатным и стоял на столах.

Чтобы добраться до Кижей, пришлось заплатить за «Метеор», теплоход на подводных крыльях, но в ту пору это стоило недорого.

Остров оказался пустынным и безлюдным, туристический сезон уже закончился. Мы долго бродили между музейными деревянными строениями, обалдело оглядывали знаменитый храм, наметанным взглядом прикидывая, как можно было бы на него забраться. Нас пустили внутрь, разрешили там все осмотреть, рассказали известную легенду о заброшенном в озеро топоре.

Потом на другом конце острова в чьем-то огороде мы нарыли картошки и на костре сварили в бидончике суп из пакетов. Ночевали в стогу, а утром отправились обратно. Мы опять ехали на товарном поезде, на тормозной площадке. Ночью ударил мороз, холод был невыносимый, спрятаться от ледяного ветра было некуда. Видимо, вид у меня был жалкий, и Федор собрал все наши вещи, вложил рюкзак в рюкзак и заставил меня засунуть туда ноги. Сам он всю ночь пропрыгал на площадке.

Когда я подъезжал на трамвае к дому, я увидел возле него свою девушку. Телефона у меня тогда не было, позвонить она не могла и приехала сама. Через некоторое время мы поженились. Моим свидетелем на свадьбе был Федор.

Зачем я все это вспоминаю и пишу? Наверное, затем, что мне захотелось рассказать о своем хорошем друге, затем, что есть люди, на которых можно положиться, которые не предадут. Конечно, каждый, прочтя эти заметки, может сделать свои выводы, увидит что-то свое. Но мне захотелось проговорить все это самому. И я говорю.

 

Декабрь 2010 г.

Санкт-Петербург

 

 



восстановить пароль | зарегистрироваться


Новости

  • 08.05.2012

    Еще одна скорбная потеря...

    Педагогический коллектив, администрация Физико-математического лицея № 30 и Клуб выпускников школ 30/38с прискорбием сообщают, что 6 мая 2012 года на 89 году жизни скончалась Кира Ивановна Изотова - директор ФМШ № 38 и 30 с 1970 по 1978 год.


  • 19.04.2012

    Публикации о космонавте Андрее Борисенко

    Газета "Петербургский дневник" (19 апреля 2012 г.) на странице 7 опубликовала материал Марины Алексеевой "Космос как предчуствие", посвященный выпускнику Тридцатки, космонавту Андрею Борисенко, а в газете "Невское время", вышедшей в День космонавтики - 12 апреля 2012 г. помещено интервью с ним, взятое талантливой журналисткой Лидией Березняковой. 

     

     


  • 12.04.2012

    Цикл встреч "Творчество наших выпускников" продолжается!

    Во вторник 24 апреля 2012 г. в 19:00 в Актовом зале ФМЛ № 30 (7-я линия ВО, дом 52, вход со Среднего проспекта, м. Василеострговская) 
    состоится творческая встреча с поэтом и выпускником Тридцатки (воспитательский класс И.Я Веребейчика 11-3)     Валерием Скобло


  • 04.04.2012

    Образовательный форум 2012

    В марте 2012 г. на «Образовательном форуме 2012» ФМЛ 30 продемонстрировал свои достижения и инновационный потенциал.

     


  • Архив новостей